Пиши Дома Нужные Работы

Обратная связь

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ

Мой добрый и дорогой друг не сделал мне замечания за невыдержанность, напротив, он нежно прижал меня к себе, ласково погладил по голове и спросил, вс„ ли у нас благополучно.

Поспешившие навстречу Ананда и князь повели его прямо в комнаты Ананды.

После первых же слов князя о жуликах и Ольге И. внимательно посмотрел на Ананду, потом на меня и, точно думая о ч„м-то другом, спросил князя: - А как сейчас княгиня?

Получив подробный отч„т о е„ состоянии от князя, И., как бы нехотя, сказал:

- Это, пожалуй, может нас задержать, а между тем уже время ехать.

От настойчивых предложений князя поесть И. отказался; и тот, побыв ещ„ немного с нами, уш„л к жене, заручившись обещанием навестить больную перед сном.

После ухода князя И. рассказал нам, как пытались ещ„ раз друзья Браццано проникнуть на пароход. Под разными предлогами, добираясь до Хавы и старшего турка, они пробовали и подкупить их, и застращать, но каждый раз были со срамом изгоняемы.

Что же касается самого злодея, то его психология, так резко изменившаяся при сэре Уоми, вернулась на круги своя, как только некоторые его уцелевшие приспешники насели на него, требуя возврата камня, составлявшего будто бы собственность не одного Браццано, но всей их т„мной шайки.

Браццано, бушуя, старался обратить на себя всеобщее внимание, надеясь, что, вызвав к себе сочувствие публики, он сможет ускользнуть. И. пришлось пробыть с ним в его каюте весь путь до первой остановки, так как злодей, вооруж„нный кое-какими знаниями, взявший с собой всякие ядовитые вещи и амулеты, оказался, подталкиваемый своими помощниками, сильнее, чем И.

предполагал вначале. Он пытался отравить даже самого И., так что тому пришлось снова скрючить негодяя и лишить его голоса.



Только отъехав далеко от Константинополя и, по-видимому, поняв, что возврата нет, - он отдал всю захваченную им с собой дрянь, которую И. бросил в море. При расставании с И. он ядовито усмехнулся, говоря, что насолил немало княгине и Левушке, которых уже никакие лекарства не спасут. Он уверял И., что ещ„ поборется с сэром Уоми и отберет свой камень или достанет новый, не меньшей ценности.

- Вот почему я и беспокоил тебя, Ананда, своей эфирной телеграммой, хотя и был уверен, что злодей бессилен. Однако вс„ то, что я услышал, заставляет меня покинуть Константинополь скорее, чем мы предполагали. Мне необходимо повидаться с Анной и Еленой Дмитриевной, с е„ сыном и Жанной, потому что здесь завязался новый клубок взаимоотношений, к которым я сильно причастен.

Но князя и княгиню, как это ни грустно, придется покинуть на тебя одного, как и Ибрагима.

- Не волнуйся. И., мне вс„ равно пришлось бы здесь задержаться, пока Браццано не будет доставлен на место. А кроме того, моя основная задача здесь должна была состоять в отправке Анны с вами в Индию. Раз я не смог этого выполнить, - я должен влить ей энергию на новое семилетие жизни и труда. В эти годы я уже не буду иметь возможности отдать ей ещ„ раз сво„ время; надо так помочь ей теперь, чтобы е„ верность укрепилась, чтобы радость жить зажгла сердце.

Попутно я кое-что сделаю для Жанны. Вс„ это я могу один. Что же касается здоровья княгини, то здесь твоя помощь необходима. Я снесусь с дядей, а ты с сэром Уоми, - и, вероятно, придется опять применить дядин метод лечения. В данное время княгиня вс„ спит и созна„т очень мало. Мы можем пройти к ней хоть сейчас. Непосредственной опасности нет, конечно; но от яда е„ нервная система снова расстроена.

Взяв аптечки и кое-какие добавочные лекарства, мы пошли к княгине. Князь, по обыкновению, дежурил у постели жены; и я в сотый раз удивлялся этой преданности молодого человека, вся жизнь которого сосредоточилась на борьбе со смертью, грозившей его жене.

Ананда дал проснувшейся княгине капель и спросил, узна„т ли она его.

Княгиня, с трудом, но вс„ же назвала его. Меня совсем не узнала; но при виде И. - вся просияла, улыбнулась и стала жаловаться на железные обручи на голове, прося их снять.

И. положил ей руку на голову и осторожно стал перебирать е„ волосы, спрашивая, кто ей сказал, что на голове е„ что-то надето. - Ольга надела, - совершенно отч„тливо сказала бедняжка. Вскоре княгиня мирно спала.

Обеспокоенному князю Ананда сказал:

- Сядемте здесь. Сегодня мы уже никуда не пойд„м, надо поговорить. Память к больной возвращается - это признак хороший. Но дело ид„т о гораздо более глубоком, и более о вас, чем о вашей жене. Для чего хлопотать о е„ выздоровлении, если она не сможет воспринять жизнь по-другому? Конечно, она во многом изменилась. Но главная ось всей е„ жизни - деньги - вс„ так же сидит в ней; вс„ так же движение всех людей, е„ самой и вас, - вс„ расценивается ею как ряд куплейпродаж. Быть может, сейчас в ней и просыпается некоторая доля благородства, - но жизни в е„ сердце, как сил и мыслей, не связанных с деньгами, - в ней нет.

Вы сами, князь, будучи полной противоположностью жене, не сможете стать ей крепкой духовной опорой, если будете стоять на месте и чегото ждать. Есть ли что-нибудь в вашей жизни, во что бы вы верили без оговорок? Чем бы вы руководствовались без компромиссов? Видите ли вы в тех или иных идеях и установках цель вашей жизни? В ч„м видите вы смысл существования?

Привычка жить в безделье теперь только тяготит вас. Но вс„, о ч„м вы думаете, - все ваши мечты о новых сиротских домах, о приютах и школах, - это внешняя благотворительность. И она не даст вам, как и вс„ внешнее, ни покоя, ни уверенности. Вы в себе должны обрести независимость и полную освобожденность. Только тогда, когда вы осознаете всю полноту жизни внутри себя, - вы найд„те смысл и в жизни внешней. Она станет тогда отражением вашего духа, а не таким местом, куда бы вам хотелось втиснуть ваш дух.

Вы сумеете раскрыть - вашей любовью - какое-то новое понимание жизни своей жене. Сможете объяснить ей, что нет смерти, а есть жизнь, единая и вечная. Что смерть приходит к человеку только тогда, когда он вс„ уже сделал на земле и больше ничего сделать на ней не может, - а потому и бояться е„ нечего. Но это вы сможете объяснить ей не раньше, чем сами пойм„те. А для этого вам надо освободиться от предрассудков скорби и страха.

Лицо князя сияло, он показался мне иноком, ждущим пострига. - Я вс„ это понял. Не знаю как, не знаю почему, но понял внезапно, когда играла Анна. А когда стали играть и петь вы, - я точно вош„л в какойто невиданный храм. И знаю, что уже не выйду оттуда больше. Не выйду не потому, что так хочу или не хочу, выбираю это или не выбираю, но потому, что, войдя в тот храм, куда вы ввели меня своей музыкой, - я умер. Тот я, что жил раньше, - там и остался; а вышел уже другой человек.

Я не знаю, как вам об этом рассказать. И слов-то таких я подобрать не умею. Только видел я дивный храм, вош„л туда - горело сердце земной любовью.

А уш„л из храма - вс„ выжгло. И не то чтобы сердце стало холодно. Нет, но в н„м теперь пусто, прозрачно, точно в хрустальном сосуде. И если встречаюсь теперь со страданьем, - там, в том месте, где так жестоко мучился сердцем когда-то, - начинает звенеть, точно я слышу вашу песню, свободную, чистую. Я знаю, что говорю невнятно; но слов, которые бы выразили эти ощущения, я не знаю. Ананда, не спускавший с князя глаз, тихо спросил: - Если бы сейчас ваша жизнь вновь переменилась, и вам ответило бы в груди знойное, страстное сердце, - что бы вы выбрали?

- О, нет; я сказал: у меня нет выбора. Я теперь очень счастлив. Я говорил с сэром Уоми, и он сказал мне, что пути людей разные. Но что мой путь - путь радости. Там, где иные достигают, страдая годы, иногда и века, я прош„л в одно мгновенье - так сказал мне сэр Уоми. Он велел мне, Ананда, ждать, пока вы сами не заговорите со мной. Велел молчать, неся сво„ счастье жить каждый день, представляя, что в руках у меня самая дорогая чаша из цельного, сверкающего аметиста, в которой лежат ровные жемчужины радости.

Этот брошенный мне образ, с которым я просыпаюсь утром и засыпаю вечером, - я храню в памяти так осязаемо, как будто руки мои действительно несут чудесную чашу. И вам, Ананда, только вам одному, я обязан этим дивным и внезапным счастьем. Когда я увидел Анну, - я понял, что погиб. Я полюбил е„ сразу, без вопросов, без рассуждений, без борьбы. Полюбил без всяких надежд, всей знойной страстью земли... Я знал, кого любила Анна... А голос ваш указал мне путь в иной мир; в мир, где живут, любя вс„ существующее так, что забывают о себе. Я пережил какое-то преображение; но как и почему оно совершилось - я не знаю. Я стал свободным и счастливым.

Ананда, вы заговорили, - я ждал этого часа. Научите меня теперь трудиться и жить для людей творчески, неся им истинную помощь. И первая, - она, - указал он на жену. - Я думал когда-то спасти е„; а вышло, что едва не погиб сам.

- Нет, друг, вы спасли е„. И если я молчал, - то не потому, что подвергал вас испытанию. А потому, что не хотел прикасаться к вашему новому и чудесному видению, пока оно в вас не окрепло, пока не стало вашим сокровищем любви. Той частицей вечности, которая просыпается в человеке и делает его истинно живым; то есть раскрывает все силы и духа, и тела как гармоничное целое, как его высшее "я"...

Я остаюсь здесь, у вас в доме - если позволите, - ещ„ несколько месяцев, Я буду ежедневно видеться с вами; и с радостью поведу вас тем пут„м любви, которым вели и ведут меня мои старшие братья.

Князь низко поклонился Ананде. Тот, улыбаясь и обняв его, подв„л его к больной, дал ему нужные наставления, сказал, что беспокоиться о жуликах больше нечего, - и мы, простившись с князем, вернулись в наши комнаты.

Необычайная речь князя, его сиявшее и словно иноческое лицо произвели на меня такое сильное впечатление, что, возвратясь, я немедленно превратился в "Л„вушку-лови ворон" и только и видел князя держащим аметистовую чашу в руках. А воображение немедленно наградило его белым хитоном из такой же материи, какую подарил Али моему брату в день пира. Этот образ князя - рыцаря с чашей - заворожил меня. Я уже примеривался и сам к такой же жизни и уже готов был выбрать себе зел„ную чашу, в честь моего великого друга Флорентийца, как услышал вес„лый смех и ласковый голос И.:

- Левушка, уронишь аптечку, и все пилюли Флорентийца попадут не в чашу, а на пол. Я опомнился, озлился и почти с досадой сказал: - Как жаль! Вы разрушили дивный образ, за которым я мог сейчас далеко уйти. И что особенно неприятно и непонятно: как это получается? Неужели на моей несчастной физиономии так и рисуется вс„, о ч„м я думаю?

Ведь знаете. И., - продолжал я жалостливо, - иногда мне так и кажется, что моя черепная коробка раскрывается под вашими взглядами и кто-либо, вы или Ананда, или сэр Уоми читаете там, что вам хочется, а затем коробка закрывается.

Оба моих друга ласково усадили меня на диван между собой, и И. стал рассказывать, как тосковал капитан в разлуке со мною и со всеми нами. Ему казалось, что он никогда больше не встретится с нами; и только категорическое обещание И., что он всех нас ещ„ не раз увидит, а мои слова о верности дружбы станут когда-то действием, - его несколько успокоили. И.

спросил Ананду:

- Как думаешь ты повести дальше Анну? Неужели и теперь ты будешь принимать на себя двойные удары? И предоставишь Анне ждать, пока у не„ внутри что-то само собой созреет? Пока, по е„ выражению, она будет чувствовать, что у не„ "что-то, где-то не готово"? А на самом деле это ведь только лень и небрежность, которыми прикрываются малодушие и шаткость, отсутствие истинно ученической веры и верности. Если бы она шла рука в руку и сердце к сердцу с тобой, - она давно бы не только вырвалась из условных сетей быта, но и повела бы других за собой.

- Ты прав. Я думал, судя по тебе и немногим другим, - что путь свободного самоопределения и лучший, и наиболее л„гкий, и самый короткий. Я не учел всех индивидуальных свойств Анны и сам виновен, что принял на себя е„ обет беспрекословного повиновения.

Культурность, очевидно, не равнозначна духовной интуиции. Закрепощенный умственно строптивец никак не может перескочить через кажущуюся условность восприятия жизни земли и неба как единой живой жизни. Имея столько осязаемых земных даров, Анна с трудом переходит к осязаемой мудрости.

- Здесь вс„ ещ„ носится какой-то мерзкий запах, - сказал я. - У меня голова ид„т кругом...

Приш„л я в себя только на следующий день и первым увидел И., разговаривающего с какой-то женщиной. Присмотревшись, я узнал Анну.

Она, как всегда прекрасная, удивила меня теперь своей печалью, тоской, какой-то мукой разочарования, разлитой по всему е„ существу, точно е„ пришибло что-то.

- Неужели я причинила бы такое горе Ананде, отцу, сэру Уоми, если бы знала вс„? Мне показалось, что Ананда просто невзлюбил Леонида и потому велел сжечь феску и брелок, которые мальчику дал Браццано. Братишка дорожил ими, - я пожалела его. Что же тут особенного? Я ведь только была милосердна к ближнему. Зачем было не объяснить мне всего вовремя?

- Так выходит, что не вы были причиной собственных и чужих несчастий, а друг ваш Ананда, открывший вам, по вашему же выражению, "небо на земле"?

Скажите, женщина, если бы вы стояли у алтаря с любимым и клялись ему в верности до гроба? Сдержали бы вы свои клятвы хотя бы здесь, на земле? А вы ведь отнюдь не слепая женщина, бредущая по земле и знающая только ту религию, что учит: "упокой со отцы". Вы знали живую Жизнь, учащую, как жить на земле в Свете. Не клятву у алтаря давали вы Ананде; вы получили от него Свет, чтобы слиться с ним и стать Светом на Пути другим людям. Где она, ваша верность? Вы ослушались первого же приказания и требуете разъяснений, объяснений, рассуждений? В ч„м состояло ваше представление о радости служить человеку, открывшему вам живое небо в каждом и в вас самой? Он приобщил вас к труду вечной памяти о свете и любви, - но ваше поведение, ваша строптивость, ревность, невыдержанность, - разве отличались вы от любой обывательницы, считающей себя перлом создания.

- Я понимаю, что нарушила первое правило верности: закон беспрекословного повиновения. Я понимаю, что была горда, возможно суетна, но...

- Но мало понимаете, что и сейчас бред„те ощупью, потому что в вас нет истинного смирения, - перебил е„ И. - Смирение - это не что иное, как незыблемый мир сердца. И он приходит к тем, кто знает сво„ место во вселенной. Чем больший мир нес„т в себе человек, идущий по земле, - тем дальше и выше он видит. А чем дальше видит, - тем вс„ больше понимает, как он мал, как немного может и знает, какой длинный путь у него впереди.

Ананда никогда и вида вам не подал, сколько принял страданий изза вас. И вам никак не понять его. Вы пребываете в бунте и волнениях, потому и не можете видеть, что он вас благословил за каждое страдание, радовался возможности принять его на себя, надеясь скорее помочь вашему освобождению.

Вы же, видя его неизменно радостным, как бы не замечавшим упр„ка в ваших глазах, стали ревновать и сомневаться... Вы знаете, к чему это вас привело.

Анна, закрыв лицо руками, плакала. - Анна, - закричал я, - не надо плакать.

Я утону в ваших слезах! Не должно быть, чтобы душа, дающая такую радость людям, как ваша, так часто погружалась в сл„зы! Вы не знаете, что Ананда принц и мудрец. А я знаю, - мне И. сказал. Я видел раз, как он был прекрасен и тих до невозможности это вынести; божественно прекрасен! Разве можно плакать, зная и любя Ананду?

Но на последних словах я стал задыхаться и опять пожаловался И. на зловонный запах.

И снова очнулся я утром, на этот раз совершенно крепким, и сразу понял, что лежу на диване в комнате Ананды и он сидит возле меня.

- Ну, наконец, каверза-философ. Задал же ты нам хлопот, разбойник! Анна целую неделю тебя выхаживала, не уступая места никому. Вставай, пора окрепнуть и уезжать. Вот тебе письмо от Флорентийца.

Лучше всяких пилюль подействовало письмо. Я мигом был готов и уселся его читать.

"Мой милый друг, мой славный оруженосец Левушка, - писал Флорентиец. - Твоя жизнь, кажущаяся тебе запутанной, - проста и ясна, ровно так же, как чисто и верно тво„ юное сердце. Я постоянно думаю о тебе, и для меня не существует между нами расстояния. Чтобы каждый день прижать тебя к сердцу и послать тебе всю помощь и поддержку моей любви, мне надо только знать, что верность твоя следует за моею неуклонно.

Сейчас тебе кажется, что ты откуда-то вырван, чего-то лиш„н; но скоро, очень скоро ты пойм„шь, какое счастье встретил ты в жизни и как редко оно выпадает человеку.

Как бы ни казались тебе мелки и пусты люди, а их беды и горести малы и ничтожны, - никогда не суди их и не чувствуй себя большим среди маленьких, если они тебе жалуются.

Вспомни, каким страшным и несоизмеримым казалось тебе различие в наших с тобой знаниях и духовной культуре! Однако тебя не подавляло мо„ мнимое величие! Ты радовался, живя со мной. А я не чувствовал в тебе ничего, кроме этой радости; и меня так же радовало, что есть ещ„ одна душа, которой светит моя любовь.

Встречаясь с людьми, - не думай, как плохо они живут, как не задохнутся в атмосфере удушливых страстей. Думай обо мне; думай о том, как дать им через себя живую и укрепляющую струю моей любви и радости, которые я тебе ежеминутно посылаю.

Думая так, ты будешь всюду трудиться вместе со мной. Ты будешь очищать вокруг себя пространство своею чистой мыслью. Ты всегда найд„шь силы пройти мимо многих драм и трагедий, создаваемых человеческими страстями; и не только не запачкаешься сам, но и остановишь других силой чистой мудрости, что нес„шь в себе.

Быть может, какой-то период времени тебе придется жить среди людей низкой культуры; среди людей, не имеющих знаний и даже не предполагающих, что можно жить не лицемеря. Не считай себя невинно страдающим, закабал„нным такими печальными обстоятельствами. Усматривай в них нужные тебе - твои собственные обстоятельства, - через которые тебе необходимо пройти, чтобы в себе самом найти стойкость чести и высокое благородство.

Иди смело рядом с И., живи с ним так же рука в руку и сердце к сердцу, как ид„шь со мной. Пересылаю тебе письмо брата, обнимаю тебя, благословляю и шлю привет моей верности.

Твой вечный друг Флорентиец".

Не знаю, чем я был больше тронут: письмом ли Флорентийца, заботами ли окружавших меня друзей, - только встал в моих глазах образ Флорентийца с цветком чудесной лилии, - и показалась мне жизнь чем-то великим, нужным, ценным; таким ещ„ ни разу не рисовалось мне величие земного пути человека.

Я вынул письмо брата, и сл„зы потекли у меня из глаз при виде дорогого почерка брата-отца, которого я так давно не видел.

- Ты что, Левушка? - услышал я голос Ананды и почувствовал его руку на своей голове.

- Не беспокойтесь, - беря его руку и приникая к ней, сказал я. - Просто так давно не видел почерка брата, что не могу совладать с волнением. Но я совершенно здоров.

- Мужайся, друг. Жизнь рано дала тебе зов. Стремись отвечать ей не как мальчик, а как мужчина.

Он сел за прерванную работу, я же стал читать письмо, сразу вернув себе самообладание.

"Давно уже расстались мы с тобой, мой сынок Левушка. И только теперь каждый из нас может оценить, чем были мы на самом деле друг для друга и каково было влияние каждого из нас друг на друга.

Расставшись со мной и вынеся из-за меня столько испытаний, лишь теперь ты можешь сказать, любил ли и любишь ли ты меня. Только теперь, оставшись один, ты можешь решить, хороши или дурны были те заветы, на которых я старался воспитывать тебя.

Что касается меня, то, попав в непривычный для меня мир людей и идей, я почувствовал, как я плохо воспитан, как мало я знаю и какую огромную работу самовоспитания и самодисциплины мне придется начинать".

Дойдя до этого места, я вскочил со стула, забегал по комнате, схватившись за голову и крича:

- Да ведь это же невозможно! Брат Николай - невоспитанный человек!? Это бред!

Вошедший И. уставился на меня своими топазовыми глазами и сказал:

- Левушка, тебе приснились козлы?

- Хуже, И., хуже! Читайте сами, вот здесь. Ну, есть терпение выдержать?

- Ты, я вижу, так же приготовил в сво„м сердце место для чтения письма брата, как ты готовил его для писания письма капитану! Как ты думаешь? Сейчас ты радуешь Флорентийца?

Я вздохнул и пош„л на сво„ место, снова взявшись за письмо и поражаясь, на какое короткое время хватило моего самообладания, казавшегося мне таким цельным и тв„рдым.

"Если бы у меня была малейшая возможность, - читал я дальше, - я бы выписал сюда моего дорогого Левушку, о котором думаю постоянно и без которого в сердце мо„м жив„т иногда беспокойство. Мне порою кажется, что тебе бывает горько. Ты считаешь, что я, брат-отец, покинул брата-сына и живу так, как хочу, как выбрал и где тебе нет места.

Но если я виноват в личной привязанности, в личной дружбе и тоске по другу, то это по тебе, Левушка.

Твои успехи, твоя жизнь мне дороже моей. И как я признателен милой Хаве, приславшей мне твой рассказ. Я скрыл от тебя, что пишу сам. Скрыл, чтобы не давить на тебя, чтобы ты сам вырабатывал сво„ мировоззрение, независимо от меня, свободно ища не гармонии со мною, а сво„ собственное движение в гармонии с жизнью.

И ты порадовал меня. Я ждал всегда от тебя вещи талантливой. Но ты дал в первой же черты художественной высоты и мудрость не мальчика, а большого, тв„рдого сердца, которому близок гений.

Моя жена шл„т тебе привет и надежду на скорое свидание. Ей тоже, не меньше моего, приходится перестраиваться в новой жизни. Но как женщина она делает это проще и легче. А как существо, принадлежащее какой-то высшей расе, - выше и веселее.

Смейся, Левушка, больше. Не печалься разлукой. Я знаю, какая глубина любви и верности жив„т в тво„м сердце. Поэтому я не говорю тебе о благодарности людям, спасшим нам с тобой жизнь. Я говорю только: смотри на их живой пример и ищи в себе все возможности расти, чтобы когда-нибудь идти по их следам, дерзая разделить их труд.

До свидания. Я не придаю значения письмам, я знаю и верю, что я живу в сердце брата. Но буду рад увидеть твой полудетский почерк, которым ты был в силах написать вещь, утешившую много сердец. Твой брат Н.".

Должно быть, я долго ловиворонил.

- Что же, Левушка, теперь, может быть, расскажешь толком, что тебя ввело в исступление? - поглаживая меня по голове, сказал И.

Я протянул ему оба письма, не будучи в силах ни говорить, ни двигаться. Я точно был сейчас с братом Николаем, видел его и Наль, и они оба кивали мне головами, весело улыбаясь. И. сел подле меня, прочитал оба письма и сказал: - Очень скоро, уже на этих днях, мы с тобой уедем отсюда. Поедем не морем, чтобы ты мог увидеть чужие страны и народы.

Здесь у нас останется одно только существо, о котором нам с тобою надо особенно позаботиться, - это Жанна. Все остальные - так или иначе - добредут до равновесия и научатся стоять на своих ногах. Жанне же надо постараться сделать временные костыли, пока Анна и князь не помогут ей вырваться из сетей е„ собственной невоспитанности и бестактности.

- Ах, Лоллион, мне даже слышать мучительно стыдно, когда вы говорите: "нам с тобой". Я каждую минуту попадаю впросак сам, ну хоть вот сию минуту! Но - признаться ли - несмотря на всю нелепость своего поведения, на всю смешную внешнюю сторону, я внутри вс„ чаще и чаще испытываю какой-то восторг.

Я так счастлив, что живу подле вас! И слова Флорентийца о том, что мне кажется, будто я вырван откуда-то и что-то потерял, - это уже мо„ "вчера". А мо„ "сегодня" - это какое-то просветл„нное благоговение, с которым я принимаю сво„ счастье жить подле вас каждый новый день.

Я хорошо понимаю, о ч„м хотел сказать князь. Но внутри меня звенит не пустое сердце, как он выражается. Наоборот, моя любовь такая горячая, такая знойная! Иногда мне кажется, что даже физически разливаются вокруг меня горячие струи моей любви.

- Вот и пойд„м с тобою к Жанне; и неси ей эти струи. Неси, не думая о словах, какие скажешь. Думай только о руке Флорентийца и его силе, которую тебе надо ей передать. Это ничего, что сам ты - как таковой - бываешь шаток и слаб и теряешь в мыслях связь с ним. Лишь бы в сердце тво„м всегда сиял его образ. Ты всюду сможешь принести его помощь, если верность твоя не поколеблется. И никто не ждет, что сегодня ты станешь ангелом или святым. Но всякий мудрый знает, что на чистое и бесстрашное сердце он может положиться.

Чистое сердце это тот путь, по которому мудрец может послать свой свет людям.

Вошедшему Ананде мы сказали, что отправимся сначала в "Багдад", а затем зайд„м в магазин к Жанне как раз к обеденному перерыву. Ананда подумал и ответил:

- Хорошо, Анна по обыкновению прид„т сюда в перерыв. Я переговорю с нею и, может быть, тоже приду в магазин. Но лучше я подожду вас здесь, нам придется заняться лечением княгини.

Мы расстались, и к началу перерыва были на месте. - Как я счастлива видеть вас, - вскрикнула Жанна. - Как будет жалеть Анна. Она только что пошла с отцом к вам.

- Анна жалеть не будет; у не„ дел немало и без Левушки, - сказал И. - А вот вы, конечно, сейчас будете плакать.

- И вовсе не буду, доктор И. Я теперь стала такая жестокая, что слезы не выроню ни о ком и ни о ч„м. За последнее время я видела столько горя, что сердце у меня стало грубое, как этот медный чайник, - указывая на довольно безобразный пузатый чайник, почему-то стоявший на изящном столике, сказала Жанна.

- Неужели же, Жанна, вс„, что вы видели от людей за последнее время, вы можете назвать жестокостью? - в ужасе спросил я. Жанна опустила глаза, и на лице е„ появилось выражение тупого упрямства, какое бывает у балованных и недобрых детей. Я поражался, как может подниматься со дна души Жанны на поверхность вс„ самое плохое, что там лежит? И именно сейчас, когда люди несут ей вс„ лучшее, что есть в их сердцах? Я знал, как много добрых качеств в этой душе, и терялся в догадках, что могло стать причиной е„ ожесточения.

И. молчал, и какое-то чувство неловкости за Жанну охватило меня. "Неужели она не ощущает, какое счастье для не„, как и для всякого другого, сидеть вместе с И.?" - думал я. Я и представить не мог, как можно не сознавать той высокой мудрости, которая шла от И., и не переживать е„ как счастье.

- Как вы считаете, Жанна, не следует ли вам сходить к княгине и поблагодарить е„ за заботы о ваших детях? - спросил И. тихо, но тем ч„тким и внятным голосом, который - я знал - нес„т в себе целую стихию для человека, к которому обращен.

Выражение упрямства не сходило с е„ лица, и она ответила капризно, с досадой, как будто бы к ней приставали с чем-то незначащим и нудным:

- Не просила я никого заботиться о моих детях; позаботились - как сами того хотели, ну и баста.

Я онемел от изумления и не смог вмешаться в разговор. Я никак не ожидал от Жанны подобной вульгарности.

- А если завтра жизнь найд„т, что неблагодарных следует вернуть в их прежнее положение? И вы снова очутитесь на пароходе с детьми, без гроша и без защиты добрых людей? - пристально глядя на не„, спросил И.

Жанна, как бы нехотя, лениво подняла глаза и... задрожала вся, умоляюще говоря:

- Я и сама не рада, что вс„ бунтую. Меня возмущает, что меня все учат, точно уж я сама ничего не понимаю. Мои шляпы уже прославились на весь Константинополь; ведь это что-нибудь да значит? Не могу же я и детей воспитывать, и дело вести, и, наконец... жизнь не только в детях? Я хочу жить, я молода. Я француженка, мы рано привыкаем к открытой жизни. Я хочу ходить в театры, рестораны, а не дома вс„ сидеть, точно в монастыре, - говорила возбужденно Жанна.

- Давно ли вы изменили ваши взгляды? На пароходе вы говорили мне, что готовы всю жизнь отдать детям, борясь за их жизнь и здоровье? - глядя на не„, продолжал И.

- Ах, доктор И., что вы вс„ поминаете этот пароход? Ведь уж это вс„ было давно; так давно, что я даже и забыла. Меня дамы приглашают к себе, хотят познакомить с интересными кавалерами, а вы мне вс„ о детях. Не убудет же от них, если я повеселюсь! - протестовала Жанна, досадливо кусая губы.

- Нет, быть может, им будет даже лучше, если они и вовсе не будут жить с вами. Но вам, неужели вам кажется прекрасной та рассеянная жизнь, о которой вы мечтаете? Неужели в детях вы видите только помеху?

- Я вовсе не скрываю, что очень хотела бы отправить детей к родственникам. Я их очень люблю, буду, верно, скучать без них; но я не могу сделаться хорошей воспитательницей. Я раздражаюсь, потому что они мне мешают.

- Дети ведь теперь постоянно живут у Анны. И если вам приходится их видеть, то не потому, что вы зов„те их, а потому, что они хотят видеть вас.

Они бегут к матери и, награжденные сначала поцелуями и сластями, а потом шлепками, возвращаются к Анне, говоря няне: "Пойд„м домой". Вам их не жаль, Жанна? Не жаль, что дети называют домом дом чужой им Анны?

- Вы хоть кого довед„те до сл„з, доктор И. Неужели только затем я так ждала вас и Левушку сегодня, чтобы быть довед„нной до сл„з?

- Я, я, я - только эти мысли у вас, Жанна? Вы ни одного лица чудесного, доброго, светлого не запомнили за это время? Образ сэра Уоми не запечатлелся в вашем сердце? - спрашивал тихо И.

- Ну, сэр Уоми! Сэр Уоми - это фантастическая встреча! Это святой, который вышел в грешный мир на минутку. Это так высоко и так - вроде как до Бога - далеко, что зачем об этом и говорить? Он вышел, как улитка показал свои рожки и скрылся, - опустив глаза, тоном легкомысленной девочки болтала Жанна.

Я думал, что грозовая волна от И. ударит Жанну и разнес„т е„ в куски. Его глаза, расширившиеся, огромные, метали молнии, губы сжались, прожигающая насквозь сила точно хотела вырваться наружу, но... он сделал какое-то движение рукой, помолчал - в полном самообладании - и ласково сказал:

- На этих днях мы с Левушкой уезжаем. Вероятно, сегодня вы видите нас в последний раз наедине, когда мои разговоры, так вас тяготящие, могут касаться дорогих вам людей. У Анны дети жить долго не могут. Она прекрасная воспитательница, но у не„ - иные сейчас дела и задачи.

Если жизнь, которую рисует вам Леонид, так для вас заманчива, - идите, наслаждайтесь страстями. Но - уверен - как горько когда-нибудь вы зарыдаете, вспомнив эту минуту! Когда осознаете, что стояло перед вами, кто был подле вас и как вы сами вс„ отвергли...

Любовь - это не та чувственность, которая сейчас разъедает вас и в которой вы думаете найти удовлетворение. Но вс„ равно. Что бы я ни сказал вам теперь, вы - слепая женщина, слепая мать. Как слепа та мать, которая видит в жизни одно блаженство - в "моих детях" - и портит их своей животной любовью, так слепа и та, что не видит счастья сберечь и вывести в жизнь порученные ей души, для которых она создала тела, - обе одинаково слепы, и никакие слова их не убедят.

Отправлять ваших слабых здоровьем детей к родственникам, где жизнь груба и где о них будут заботиться не больше чем о собаках или курах, - нельзя.

Если они вас стесняют, я могу отправить их в прекрасный климат, в культурное семейство, где есть две воспитательницы, отдающие этому делу и любовь, и жизнь.

Но этот вопрос должен быть решен при мне, пока я здесь, и увез„т их Хава, для которой я прошу у вас крова на несколько дней. Завтра мы зайд„м к вам, и вы скажете нам, что решили. А вот и Анна, - нам пора уходить.

Анна, видимо, торопилась, учащ„нно дышала и была бледна от жары.

- Как я рада, что застала вас, - здороваясь с нами, сказала она. - Но что это с вами, И.? Вы, право, точно Бог с Олимпа, прекрасны, но гневны. Я ещ„ ни разу не видела вас таким. - Она обвела нас всех глазами, снова посмотрела на И. и вздохнула.

- Я рада, что вы здоровы, Левушка, - обратилась она ко мне. - Но неужели вы оба уедете раньте, чем верн„тся Хава?

- Хава будет здесь завтра; она свою задачу выполнила так, как только и могла е„ выполнить воспитанница сэра Уоми, - ответил И. - Я просил у Жанны приюта для не„ на короткое время. Дети, Анна, не могут оставаться у вас.

Если Жанна не передумает, - Хава отвез„т их в семью моих друзей.

- Как? - вне себя, бросаясь к Жанне, закричала Анна. - Вы хотите отдать детей? Но вы не сделаете этого, Жанна! Ведь вы сейчас в своей капризной полосе! Это пройд„т, опомнитесь.

- Я именно опомнилась. Я совсем не хочу в монастырь, как вы. И раздумывать много не желаю. Я отдаю детей вам, доктор И. Хава может увезти их хоть завтра, - холодно сказала Жанна, поражавшая меня вс„ больше. Я не узнавал прежней Жанны, милой, ласковой.

- Жанна, ведь вы на себя наговариваете! Это только ваше слепое упрямство, а завтра будете плакать, - настаивала Анна.

- Не буду и не буду плакать! Что вы все ко мне пристали со слезами? Вы воображали, доктор И., что я буду оплакивать разлуку с Левушкой? Нет, я уже поумнела! - перешла Жанна на вызывающий тон.

- Когда жизнь будет казаться вам невыносимой, когда будете обмануты, брошены и унижены, - оботрите лицо тем пологом, что я вам повесил, - ласково, печально сказал И. Обратитесь тогда к князю как к единственному другу, в сердце которого не будет презрения и негодования. Не забудьте этих моих слов. Вот единственный завет любви, который я могу вам оставить. Не забудьте его.

Голос И., когда произносил он эти последние слова, зазвучал точно колокол. Мне вдруг почудилось, что подле пронеслось что-то грозное, бесповоротное, что положило Жанне на голову венок не из роз, о которых она так мечтала, а из терниев, ею же самой сплет„нный.

Я снова вспомнил, что говорил капитан о Жанне. Сердце мо„ разрывалось, глаза были полны сл„з. Я глубоко поклонился ей и в первый раз не притронулся, прощаясь, к е„ крохотным ручкам. Я хотел бы встряхнуть е„, обнять, образумить; но сознавал, что сил моих не хватит даже на то, чтобы поддержать е„ мужеством. Я горько плакал, когда И. выводил меня из магазина, перед которым уже остановилась коляска с нарядными дамами.

Только спокойствие и мужество И. помогли мне вспомнить о Флорентийце, мысленно уцепиться за его руку и остановить рвущиеся из груди рыдания. Мне казалось, что Жанна закусила удила, и вс„ лучшее в ней скрылось под мутью наболевшего сердца. Точно кривое зеркало отражало для не„ теперь мир, людей, пряча вс„ прекрасное под пошлостью и злобой.

Когда мы вошли к Ананде, он ни о ч„м не спросил, только сказал, по обыкновению залезая в мою черепную коробку:

- Отдели временное и уродливое от вечного, неумирающего. И поклонись страданию человека и той его муке, которая останется с ним, когда страсти завянут и спадут, как шелуха, и он увидит себя в свете истины. Он ужасн„тся и будет искать свет, который когда-то ему предлагали. Но путь к свету - в самом человеке. Научить этому нельзя. Сколько ни указывай, где светло, - увидеть может тот, в ком свет внутри.

Скорбеть не о чем. Помогает не тот, кто, сострадая, плачет, а тот, кто, радуясь, отда„т улыбку бодрости страдающему, не осуждая его, но его положение.

Через некоторое время к нам вош„л князь, сказав, что княгиня отдохнула после ванны, лекарства ей даны, и мы можем начинать лечение.

Ананда и И. были сосредоточенны. Они коротко отдавали мне приказания. Мы переоделись в белые костюмы, и я н„с запечатанный пакет с халатами и шапочками, который мы должны были вскрыть у княгини и там же надеть на себя его содержимое.

Я ни о ч„м не спрашивал, но чувствовал, что оба моих друга видят в предстоящей операции что-то очень серь„зное и трудное.

Княгиня была беспокойна, на щеках е„ горели пятна, ванна, видимо, е„ утомила.

Ананда велел сестре приготовить бинты, просмотрел приготовленные заранее лекарства и дал больной капель. Когда она уснула, он сделал ей три укола и какой-то большой иглой довольно долго вливал в вену сыворотку т„много цвета.

Когда рука была забинтована, он велел мне вс„ убрать, сел возле кровати и сказал князю:

- Через два часа у не„ начнется бред, поднимется температура, е„ будет лихорадить. К утру вс„ утихнет, больная будет часто просить пить. Давайте это питье по глотку, но не чаще чем через двадцать минут. Можете вы сами точно вс„ исполнить? Если появятся тошнота или боль, - пошлите за мной, но сами не отходите от больной. Так вместе с сестрой и сидите, не отлучаясь из комнаты. Думаю, что вс„ будет хорошо, и я сам приду без зова вас проведать.

Простившись с князем, мы пошли к себе; но Ананда ув„л нас в свои комнаты, где предложил разместиться по-походному.






ТОП 5 статей:
Экономическая сущность инвестиций - Экономическая сущность инвестиций – долгосрочные вложения экономических ресурсов сроком более 1 года для получения прибыли путем...
Тема: Федеральный закон от 26.07.2006 N 135-ФЗ - На основании изучения ФЗ № 135, дайте максимально короткое определение следующих понятий с указанием статей и пунктов закона...
Сущность, функции и виды управления в телекоммуникациях - Цели достигаются с помощью различных принципов, функций и методов социально-экономического менеджмента...
Схема построения базисных индексов - Индекс (лат. INDEX – указатель, показатель) - относительная величина, показывающая, во сколько раз уровень изучаемого явления...
Тема 11. Международное космическое право - Правовой режим космического пространства и небесных тел. Принципы деятельности государств по исследованию...



©2015- 2017 pdnr.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.